Зингер - гений восприятия

Зингера легче всего можно было встретить именно в нашем районе, потому что конечная остановка 8-го автобуса - из Костюжен - здесь, на Киевской, возле Дома офицеров.

Вид у него был, мягко говоря, броский: рыжая щетина на голове и на подбородке, худые, впалые щеки, на теле майка, семейные трусы и резиновые сапоги.

Выражение лица такое, как будто он только что защемил палец, и боль уже исказила физиономию гримасой, но крик еще не вырвался.

Он мог идти по кромке мостовой, не обходя, по возможности, препятствий, предпочитая дожидаться, когда они сами исчезнут. Упрется, скажем, в стоящий на краю мостовой грузовик и будет, переминаясь на месте, ждать, когда тот уедет.

Да, вы догадались, он - сумасшедший. Нормальная принадлежность нормального города - ненормальные люди. Но я-то вам рассказываю не о каком-то неопределенном городе, а о нашем Городе, где все необычно.

Зингер был гениален.

Распознать это было непросто, но, при определенных обстоятельствах, он демонстрировал энциклопедическую образованность в области литературы, точнее, русской поэзии серебряного века и последующих нескольких десятилетий. Но не в этом проявлялась его гениальность, много запоминать всякой информации - обычное свойство заурядного идиота. Зингер же не просто много знал и помнил, он - интерпретировал! Он не так, как мы с вами, воспринимал поэзию, да что там - весь окружающий мир он не так воспринимал.

Я принадлежал к числу счастливцев, которых Зингер иногда удостаивал беседы.

Попробую вспомнить кое-что, иначе, боюсь, это явление - Зингер - исчезнет с палитры мировой истории, а его мысли, в лучшем случае, всплывут под чужими именами, да и то в исковерканном виде.

Я тоже не смогу передать во всей полноте своеобразие его суждений, тем более не смогу изложить особенности его образной системы, я лишь попробую донести до вас смутное отражение образа этого замечательного человека.

Видимо, эта голова была наполнена немыслимым множеством стихов, постоянно в нем звучавших, выплывавших из памяти, вызывавших резонансные или диссонансные ассоциации... Но музыкой сфер это все-таки не назовешь, скорее это была музыка скорлупок, изломанных фрагментов тех, божественных «сфер», но магическое воздействие на слушателя это производило всегда.

Самое же интересное, когда его удавалось вызвать на толкование какого-нибудь непонятного стихотворения.

За ним охотились предприимчивые литераторы-литературоведы, мечтающие о карьере за рубежом. Достаточно было, насилуя Зингера, повытаскивать из его безумного воображения несколько неожиданных, непредсказуемых, немыслимых суждений, сравнений, ассоциаций, чтоб из этого получилась статейка, обреченная на то, чтоб стать замеченной.

Начинается такой сеанс обычно с чтения какого-нибудь стихотворения, о котором вы хотели бы узнать мнение Зингера.

Например, я читаю ему стихотворение:

От сырой простыни говорящая -

Знать нашелся на рыб звукопас -

Надвигалась картина звучащая

На меня, и на всех, и на вас...

Начихав на кривые убыточки,

С папироской смертельной в зубах,

Офицеры последнейшей выточки -

На равнины зияющий пах...

Было слышно жужжание низкое

Самолетов сгоревших дотла,

Лошадиная бритва английская

Адмиральские щеки скребла.

Измеряй меня, край, перекраивай -

Чуден жар прикрепленной земли! -

Захлебнулась винтовка Чапаева:

Помоги, развяжи, раздели!..

Такое вот стихотворение...

Прочитав, я говорю ему, что плохо понимаю это стихотворение, и тогда, если Богу будет угодно, Зингер заведется и начнет изрекать, бормотом обращаясь к самому себе, совершенно не заботясь о том, понимаете ли вы его речь, улавливаете ли вы смысл его объяснений:

- Да... холодные, холодные мокрые простыни... головная боль, и хочется пить, а руки связаны, связаны на спине... Я кричу, я ору огромным, страшным воплем внутри моего черепа, но я нем... нем как рыба... я ничего никому не говорил, я молчал, но они знают... Они видят, они слышат мой мозг, они проникают повсюду, от них нельзя