“У ЭМИНЕСКУ БЫЛА ВЕРОНИКА,У ШРАЙБМАНА - МАРИНА…”

Как-то спокойно и уютно было на душе от мысли, что на одной из тенистых улиц Ботаники живет бессарабский еврейский писатель, старейшина литературы на идиш в Европе Ихил Шрайбман, до 92 лет писавший, издававшийся и получавший международные премии.
В минувшую субботу он тихо угас. Именно в шаббат. Как настоящий иудейский святой.

РАШКОВСКИЙ СТАРОЖИЛ

Родился и вырос он в Вадул-Рашкове (местечке вроде шолом-алейхемовской Касриловки). Прозой и стихами “соорудил” малой родине литературный памятник, душой “застряв” в той деревне навсегда. Вот и в итоговой своей (23-й по счету) книге “Творения и любовь” Шрайбман так и остался по сути все тем же рашковцем.

В сборнике под шапкой “Пятикнижие в новеллах” автор взял “напрокат” из Ветхого завета семь роковых, “мучительных” сюжетов и переосмыслил, само собой, по-рашковски. В книгу вошли и 50 миниатюр (жанр чисто шрайбмановского изобретения) - крошечных алмазиков. В них - бездна поэзии, грустноватого еврейского юмора и местечково-вселенской философии. Блеск текстов усилил одухотворенными, насквозь национальными рисунками график Эдуард Майденберг.

СТРАЖ ПРИ ИДИШЕ

В здравицах и речах в честь Шрайбмана его величали “смотрителем речи”, “сторожем идиша (мамэ лошн)”. Язык этот, смесь немецкого диалекта с заимствованиями отовсюду, довольно распространен был в наших краях лет эдак сорок назад.

Ихил Исаакович никогда не стыдился и не боялся говорить и сочинять на нем. Фамилию и имя свои не менял, псевдонимов не брал. При встречах со знаменитыми сородичами - Маршаком, Светловым, Матусовским, Слуцким, Балцаном - старался “освежить” им память о их сочном, афористичном, родном “мамэ лошн”.

В 2000 году мир отметил тысячелетие этого отнюдь не мертвого языка. Большинству носителей его в свое время навсегда “закрыли рот” фашисты: из шести миллионов истребленных ими евреев четыре миллиона говорили на идиш. Во времена пресловутой “черты оседлости” расцвела идишская литература. Самый обильный урожай писательских имен дали Россия, Польша, обе Америки, а также Румыния. Появились тогда и классики - три кита идишской словесности - Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем и Ицхок Лейбуш Перец.

Позже в просветительских поездках по Германии Шрайбман, “последний из могикан” (но, как он сам заявлял, далеко не замыкающий), с приятным изумлением убеждался, как много немцев, особенно студентов, владеют этим еврейским языком, на изучение которого их толкнуло генетическое чувство вины за злодеяния предков.

МУЗА МАРИНА

В опустевшей квартире плачет русская подруга жизни Ихила Марина. Умная, расторопная, огневая, пылинки с него сдувавшая. О ней слава идет: создала своему мужу идеальные условия для творчества. Евреи страны всегда были спокойны за национальное “сокровище”, ибо при нем неотлучно находилась хранительница и муза его Марина.

Идишкайт (еврейство) вошло в кровь этой женщины. Язык выучила и владеет им в совершенстве. Когда муж с поэтом Ольшевским корпели над переводом “Творений” на русский (книга двуязычна), жена то и дело выкрикивала из кухни нужные слова - не в бровь, а в глаз! Даже пуделя Ильду выдрессировала понимать идиш. Заодно мастерски научилась стряпать рыбу-фиш - любимое блюдо Ихиленьки (наряду с пельменями).

- Моими предками были уральские казаки-староверы. По отцу - Панькова. К евреям отношение в семье, как и у всех вокруг, было в общем нормальное. Антисемитизм если и проявлялся, то незлобивый, на уровне анекдотов. Родители подарили мне книжку Натана Рыбака, и я, прочитав ее, вознамерилась будущему сыну дать имя автора. На что мама отреагировала: “Ты сдурела? Он же еврей!” Все это было от пещерной необразованности нашей. Газеты, например, выписывали - не читать, а селедку заворачивать.

ПОЦЕЛУЙ В СГИБ ЛОКТЯ

В то время Марина работала в музыкальной школе города Кургана, заочно училась в Челябинском институте культуры. От трудов праведных потянуло погреться на морском песочке. С коллегами, семейной четой, отправилась в отпуск - на курорт в Гагры.

Решили прокатить