Слезы на донышке

Максиму через месяц будет двадцать лет, а на вид ему - не больше восьми.

Дитя призывного возраста

Я пришла в это жилище, заранее настроившись на волну скорби и уныния. Ничего подобного! Перегороженная шкафом комната с тремя спальными местами, оплетенная буйной цветочной растительностью и уставленная прелестными безделушками, была густо пропитана... нежностью.

Здесь горячо обожают друг друга два родных существа: Максимка, парализованный с рождения, с диагнозом ДЦП плюс тетрапарез, и стоическая бабушка парнишки Полина Аваева, его няня все эти годы.

Она - настоящая украинская женщина: сильная, крепкая, легко вспрыгивающая на табурет, чтобы снять белье с «итальянской веревки» (а-ля эскалатор), в молодости - явно красавица. Он - чистенький, ухоженный, очень белокожий, с нежным личиком маленького ребенка, худенький до невесомости (я взяла его на руки - перышко). Волосики - пушистые кудряшки. Ручки прижаты к телу, кисти - к запястьям.

Взгляд больших карих глаз безостановочно блуждает, внимание его ни на чем не концентрируется. Звуки мальчик издает - мычание, бульканье, мурчание. Одет в многослойные теплые шерстяные кофточки и жилеточки, ноги - в двух парах носков и суконных ботинках.

Бабушка носит его по комнате, сажает к себе на колени, беспрестанно целует, ласкает и называет Моськой. Пацанчик в ответ заливисто смеется.

Дырявые руки

Исток нынешнего положения вещей начался двадцать лет назад (в год Чернобыля). 21 июня, в одном из кишиневских роддомов. В тот день у кого-то из сотрудников намечался день рождения, отчего врачи и сестры бегали принаряженные, с цветами и тортами.

И «приспичило» же именно в это время дочери Аваевых Тане рожать. По утверждению Полины Харлампьевны, акушерка, занятая «нерабочими» мыслями, приняла здоровенного, хорошенького мальчика, положила на край стола, откуда он скатился (или уронила - детали неизвестны). В общем, голенький пришелец оказался на полу.

Кто там на самом деле был виноват - природа или медики - сейчас уже не выяснишь. Но тогда сходящей с ума маме в течение пяти суток не подносили дитя. А когда принесли, он был неподвижен. Однако аппетит у младенца оказался отменным, он стал набирать в весе. При выписке маму и ее родных спросили: «Может, отдадите в Дом малютки?» «Еще чего!» - хором возмутились те. И мысли никто не допустил отделаться от желанного, долгожданного ребенка.

Дедушка (некогда крупный хозяйственник), бабушка, дочь и зять в последующие годы испробовали все мыслимые и немыслимые методы и попытки избавиться от напасти.

Начали с московских, ленинградских и киевских лучших клиник и профессоров. Там заявляли, что проводимое кишиневским невропатологом Евдокией Янакевич лечение - единственно правильное, и отправляли домой. Все испробовали: лекарства, массаж, иглотерапию, прижигания китайскими полынными сигаретами и пр.

Потом пришел черед кашпировских, чумаков, бабок и дедов. В монастыри Полина Харлампьевна с малюткой ездила, неделями спала с ним на полу под иконостасами. Монахи усердно дитя отмаливали, но все без результата.

Знаменитая баба Надя из Обрежи взялась тельце ребенку выправить и привела было в движение, но к моменту второго сеанса внезапно сама приказала долго жить.

Известный профессор Мельников решился прооперировать скрюченную левую ножку Максима, но передумал - кардиограмма показала тахикардию. «Починка» конечности не состоялась.

И Полина смирилась. Правда, еще разок «трепыхнулась». Вместе с такой же, как она, советской VIP-дамой Марьей Буга (по стечению обстоятельств тоже оказавшейся с парализованной внучкой на руках) отправились на прием к тогдашнему президенту страны Лучинскому. Он принял их радушно, вспомнил Максимкиного деда (порядочнейшего человека этого все знали, уважали, в том числе и нынешний президент Воронин) и пообещал много чего: и бусик дать, и сиделку, и даже подъезды покрасить. Но, видимо, забыл или не тем, кому надо, поручил.

Максимкина бабушка написала сотни черновиков письма Владимиру Воронину - но переписать