Шуршит страницами былое...

У каждого свои заветные опоры... Передо мной - вагонное окно. Стекло в капельках дождя. А по ту сторону его - огромный букет васильков. Их принесла к поезду, уходящему в Москву, большой человек из "маленькой районки", моя коллега и поклонница. Как раздобыла их в городском пекле, как разглядела состояние духа там, на глубине?.. Эти васильки жили со мной в больничной башне онкологического института на Каширке. И возвратились... И живут в памяти до сих пор.

Вот ведь как. Темень. Дождь. Двое у окна. Меж ними согретая теплом синь уходящего дня. И уже меньше тревог на пороге наступающего. Шаги друг к другу. Как это необходимо, как это дорого нам всем. Шаги... Шаги...

Человеческая память несет в себе огромную энергию. Но плодотворна она тогда, когда наполняет наши кровотоки не только в дни торжеств, но и в будни, и подключена не только к тем, кто рядом, но и к тем, кого давным-давно уже нет и о ком вновь по-пушкински емко хочется сказать: "Боготворить не перестану"... Память без пауз дает мне право и на склоне лет признаться в любви тоже Учителю. И, слава Богу, не только в отведенный ему день в календаре...

- Наталья Николаевна Акулова - так звали учительницу. Для нас она была просто "Наташа". Хотя в учительском корпусе слыла ветераном и одна из немногих была белоснежно седой. Но мы не замечали ее седин, наверное, потому, что несла она старость легко и неназойливо. Была с нами дружна и, как сверстница, нужна. Потому что ей всю жизнь были необходимы мы - отличники и троечники, неповторимо разные и непостижимо интересные - ее ученики.

В ее маленькой каморке, упиравшейся узким окном в глухой забор школьного двора, размещались стол, кровать и отгороженный от них шкафом привезенный еще из Петрограда рояль. Именно здесь, в тесноте, мы, дети войны, обретали многое. По вечерам, с трепетом прикасаясь к клавишам старенького инструмента, она пела романсы Чайковского, Глинки, Даргомыжского. И мы - вторили. Как удавалось ей обуздать наши неуправляемые голоса и израненные души, даже и сейчас сказать трудно. Как невозможно поверить и в то, что под этими сводами рождалось и родилось наше разноголосье "Славься". Рождалось в дни, когда немцы стояли под Москвой, в двух шагах от нашего небольшого прифронтового городка. "Славься" мы исполняли и в подшефном госпитале, где первый ряд хора смыкался с первым рядом прикованных к носилкам раненых солдат...

Наталья Николаевна не была ни историком, ни литератором, ни учителем пения. В прошлом выпускница Смольного, она преподавала немецкий. Нет нужды говорить, как хорошо знали мы ее предмет, читали наизусть многое из Гете и Гейне... Навечно привязанная к нашим сердцам, она всю жизнь давала нам самый трудный и необходимый урок - урок Великодушия, Милосердия и Мужества.

- "Учитель - это артист, но слушатели не аплодируют ему. Это - скульптор, но его работ никто не видит. Это - врач, но излечившиеся редко благодарят его. Это - отец и мать, но они никогда не получают причитающейся им доли любви"...

С этим мужеством мы провожали на фронт наших старшеклассников, встречали на перроне ребят из блокадного Ленинграда. С этим мужеством по колено в ледяной воде работали после уроков на лесоповале и окоченевшими руками вырывали у заснеженного поля каждую картошину. С ним же в обнимку затихали у черной тарелки репродуктора, вслушиваясь в сводки Информбюро. И, окрыленные осуществлением надежд, мчались к нашей "Наташе" в утро Победы...

Всякий раз, поднимаясь к кладбищенской ограде, за которой пышно раскинулся земляничный куст, думаю о том, как же важно на пороге жизни встретить Учителя, который бы оставил на память такое, чего б и тебе хватило до глубоких седин... Эта мысль, посещающая часто, вспыхнула не вдруг и не без повода. Как-то, окунувшись в старые подшивки, прикоснулась к публикации коллеги, редактора "Кишиневских новостей" - "Друзья мои, прекрасен ваш союз". О давно поседевших выпускниках 40-й Кишиневской школы. И тут подкупила память. Память об учителях трудного послевоенного времени.

В