Ион Суручану: «Шоу-бизнес – грязный и несправедливый»

(Окончание. Начало в номере от 14 мая 2008 г. )

За концерт расплачивались тушенкой, сахаром и мукой

Февраль 1993-го года. Канун национального фестиваля «Martisor». Приднестровский конфликт, к счастью для всех нас, себя исчерпал. Пару часов мы составляли сетку концертов. Например, Ботгрос со своим легендарным «Lautarii» тогда выбрал юг Молдовы, откуда сам родом. По-моему, Михай Долган отправился на север страны – тоже поближе к родным местам. Вот по такому принципу мы делили «сферы влияния». Дело близилось к завершению. Все города и районы вроде охватили. Кроме левого берега. Будто и не существовало его в природе. Тут я не выдержал:

- Коллеги, а как же Приднестровье? Там мы сейчас нужнее, чем в Кишиневе.

- С ума сошел? Какое Приднестровье? Жить надоело?

- Нет, жить мне не надоело. Но я поеду на левый берег. Поработаю там.

- Ладно, твое дело. Но Филармония не может себе позволить приставлять к каждому работнику по телохранителю.

- Я же не в «горячую точку» еду, а на ту же родину, только с другого ракурса.

Потом мы всей компанией вышли во двор филармонии. Конец февраля выдался подозрительно весенним. Снег почти растаял, светило солнце, щебетали птички. Кто-то из ребят поинтересовался, не жаль ли прощаться с такой красотой?

- Вы что, меня хоронить собрались?

- Посмотри, какой чудный день! Давай-ка сфотографируемся перед

отъездом. Так сказать, на вечную память…

- Э, нет! Не дождетесь.

- Хочется надеяться... Будем ждать героя.

В чем здесь героизм, я не знаю. Не было никаких опасений за свою жизнь. Помню, во время конфликта некоторые артисты позволяли себе совершать неэтичные поступки. Например, выехать на линию фронта и дать концерт прямо на поле боя. Таким образом они поддерживали «нашу» сторону. Забросайте меня камнями, но я не понимаю, что значит «наши-не наши». Это как? Правая рука – моя, а левая – чужая? Или наоборот? Меня тоже приглашали на такие увеселительные мероприятия. Я отказывался. Раз, другой, третий... Потом «патриоты» стали косо посматривать. Их косоглазие меня не трогало. У меня был принцип: не смешивать политику со сценой. На том и стоял. С самого начала знал, что мое призвание сцена, а не политика. Да, предназначение артиста - развлекать людей. Ну не на войне же! Тем более такой, где отец убивал сына, а брат – брата… Войну вообще не понимаю. Сейчас я горд, что поступил тогда так, как велело сердце, и не поддался на провокации окружающих. Всю войну я соблюдал нейтралитет. Поэтому, отправляясь в Приднестровье, ничем не рисковал.

За десять фестивальных дней я дал шестнадцать концертов. Начал в Рыбнице. Затем были Дубоссары, Бендеры, Тирасполь. И всюду аншлаги. Никаких провокаций и угроз. Публика принимала меня очень тепло. На собственной шкуре убедился, что после войны и на правом берегу люди чувствовали себя отвратительно. Но в Приднестровье было во сто раз хуже. Разруха, нищета, призрак голода... А на этом фоне – животный страх войны, парализующий любую форму жизни. И вопреки этой беспросветности, народ продолжал тянуться к свету. Тянулся к прекрасному. А когда дотягивался, старался чем-то отплатить за кусочек счастья. Делился тем, что имел. То были времена, когда пищу духовную обменивали в буквальном смысле – на просто пищу… И, знаете, те мои выступления запомнились навсегда.

Мы запланировали восемь концертов. А я тогда отработал в два раза больше. Причем за сверхурочную половину не требовал ни копейки. Помню, пятого марта выступал на коньячном заводе «Cvint», который даже в те тяжелые времена считался богатой организацией. Но «квин-

товское» богатство исчислялось не купюрами, а бутылками и литрами. После выступления мой друг и бессменный директор завода Олег Баев поинтересовался, чего нам хочется за концерт? В тот день вернулась зима. Двадцатиградусный мороз, метель такая, что не разглядеть капота собственной машины. С топливом тогда было тяжело. А мы приехали на микроавтобусе, который не «ел» бензин, а просто «жрал» его. Вот я и попросил Олега н