«Дорогой Леонид Ильич слушает». К 100-летию Брежнева

МОСКВА, 14 декабря / ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОБОЗРЕВАТЕЛЬ РИА НОВОСТИ Андрей Колесников /. Один из самых известных анекдотов времен застоя: Брежнев берет телефонную трубку и говорит: «Дорогой Леонид Ильич слушает». Как сказал бы Владимир Набоков, жизнь при позднем застое подло подражала художественному вымыслу – мне рассказывали, что помощник секретаря ЦК Ивана Капитонова писал ему сценарий телефонного разговора с министром иностранных дел Андреем Андреевичем Громыко. Причем с его репликами и возможными ответными…

Леонид Ильич Брежнев, 100-летие которого приходится на 19 декабря 2006 года, словно вышел из анекдотов, да так и остался в них. Между тем, он находился у власти всего на год больше Пиночета – 18 лет, и эта гигантская эпоха, этот период ностальгически вспоминается массовым сознанием, а существенное число людей считает, что именно при Брежневе страна достигла пика своего могущества.

Собственно, Советский Союз, особая советская цивилизация, советская субкультура – это именно его, Леонида Брежнева, время. Одновременно вегетарианское и жестокое, абсурдное и осмысленное, невыразимо скучное и бесконечно интересное.

Считается, что по своим человеческим качествам Брежнев был добрым и даже сентиментальным, простоватым человеком. При нем и в самом деле нужно было соблюдать неписаные правила игры – и можно было прожить свою жизнь спокойно, медленно двигаясь от зарплаты в 120 рублей к зарплате в 150, а от 150 можно было дорасти до более существенных доходов (инструктор ЦК КПСС получал 300). А вот несоблюдение правил игры заканчивалось плохо. Лагерями для не слишком резонансных фигур, высылкой из страны – для резонансных, вводом танков – для взбунтовавшихся стран-сателлитов.

Экономика брежневской эпохи – это экономика дефицита, равенства в нищете. И одновременно – неравенства в развитии регионов огромной страны. Именно тогда были заложены основы модели неравномерного развития, которая теперь называется «Москва и вся остальная Россия».

Помимо двух столиц, несколько отдельной жизнью жили прибалтийские республики, обладавшие сильным аграрным сектором, что не меняло, впрочем, общей скверной картины.

Во второй половине 1960-х была предпринята слабая попытка начать реформы, предоставить предприятиям больше самостоятельности – ущербность экономической системы чувствовал прагматичный глава правительства Алексей Косыгин. Брежнев же, искренне считая, что никакие реформы не нужны, в дела Косыгина всерьез не вмешивался. И тем самым дал реформам сойти на нет как раз приблизительно к 1968 году – времени экономических и политических заморозков (Прага; постановка на поток диссидентских процессов; попытки ресталинизации; начало конца рупора либеральной интеллигенции журнала Александра Твардовского «Новый мир»).

Та самая восьмая пятилетка, закончившаяся в 1970-м, была последней, показавшей реальный рост экономики. Потом начались проблемы. Советская экономика развалилась бы существенно раньше, если бы не нефть Самотлора. Она продлила существование СССР, но в этой самой нефти были потоплены любые попытки начать реформы. Страна погрузилась в наркотический дурман нефтедолларов – эпоху застоя и геронтократии, маразма власти и двоемыслия народа…

При всей своей простоватости и нелюбви к переменам Брежнев интуитивно догадывался, каким именно образом можно было объединить «новую историческую общность – советский народ». Нет, речь не идет о дешевом алкоголе, жутких плодово-ягодных напитках, на которых спивалась деревня, и портвейне под народным названием «пот, кровь и слезы товарища Альваро Куньяла (лидер португальской компартии. – А.К.)», которым давилась интеллигенция. И даже не о марксистско-ленинских заклинаниях, которыми руководители партии и правительства убаюкивали целую нацию: монотонные речи стали «саундтреком» эпохи. Главным нематериальным активом, которым Брежнев сплачивал страну, была память о войне – священная, непререкаемая, со своей, отлитой в бронзе, мифологией.

Первое, что сделал Брежнев, придя к власти – превратил в 1965