"А жить так хочется..."

Ступени этой белокаменной высотки мне знакомы давно.
Здесь, в кардиологическом центре, не раз и не два лежал
дорогой мне человек. Выписавшись в последний раз, поехал к
детям. Там и остался навсегда... В Полотняном заводе под
Калугой, по тропам которого, приезжая к Натали Гончаровой,
любил бродить Пушкин... Возвратившись с берегов Суходрева,
я, конечно же, пришла к лечившему мужа кардиологу. Вместе с
Александром Караушем мы долго молчали. Безмолвие нарушил
он:

- Первым пациентом, скончавшимся на моем дежурстве еще в студенческие годы, был больной московского кардиоцентра. Долго мы боролись за его жизнь. В минуты просветления он все время спрашивал: "Ну что, ребята, все?" Потом умолк... Вышел я тогда в коридор и рухнул. Меня самого откачивали в реанимации. Таким было крещение...

- Первая смерть рядом - это всегда страшно.

- И не забываемо. Имя этого человека я запомнил на всю жизнь: Николай Иванович...

Тогда Александр Карауш, конечно же, еще не знал, что кардиолог, мудрость и мужество которого питали и его тягу к профессии, уже на закате жизни скажет: "Если собрать всех, кого я не смог спасти, кладбище получится до горизонта". Конечно же, не знал. И боготворил. Однажды еще в студенческие годы поехал в Киев. Долго стоял на аллее парка, по которой профессор Амосов бегал по утрам. Хотел увидеть. Не увидел. Но встреча с ним все-таки состоялась. В Москве. В кардиологическом центре, где Александр, окончив наш мединститут, учился в аспирантуре и ординатуре. Однажды его пригласили к больному - поставить монитор. В кабинете сидел Николай Михайлович Амосов. Маленький, изможденный жизнью человек, к энергии которого был подключен стимулятор. Ее он безвозмездно и теперь отдавал другим. Спасая. Утешая. Страдая. И - отчаиваясь... Наверное, тогда Александр и понял впервые, а может, и не впервые уже, как же это трудно "быть Богом".

К каждому врачу когда-то приходит необходимость быть им, во всяком случае - быть человеком, которому верят. Уже более двух десятилетий Александр Павлович, ныне заведующий клиникой артериальной гипертонии Института кардиологии, пытается веру эту оправдать. А еще - он по-прежнему обаятелен. И потому мог бы стать избранником любой другой Музы. Но на всю жизнь обвенчался с медициной. И обрел в ней титул "толкового врача". Да, именно этот титул высочайший. Никакие другие его не заменят. Не случайно же даже Наполеон любил повторять: "Я не верю в медицину. Верую только в разум своего врача Корвизара"...

- Первым этапом на этом пути был, конечно же, наш мединститут, - сказал мой собеседник. - Но только попав в кардиоцентр Москвы, понял, что я ничего не знаю и надо начинать все с нуля... Уроки ВКНЦ - Всесоюзного кардиологического научного центра, директором которого и тогда был Евгений Иванович Чазов, убедили меня, и не только меня, что мы далеки от сути дела, которому призваны служить. Это была совсем другая школа. И я счастлив, что попал в нее. Кстати, все мы должны быть обязаны Чазову не только за уроки профессионализма, но и за то, что у нас в республике поднялся и вырос кардиологический центр. Он - его крестный отец.

- Возвратившись домой в выборе не разочаровались?

- Напротив. С годами все больше и больше убеждаюсь, что поступил правильно. Сфера нашей профессиональной востребованности безгранична. В конечном итоге каждая смерть наступает от остановки сердца... Продлить его жизнь - наша забота. К этому подключена научная мысль, интенсивность которой объяснима. Более пятидесяти процентов людей на планете умирают от инфарктов...

- Сколько больных удалось спасти вам?

- Это подсчитать невозможно. В кардиологический институт чаще всего поступают больные-хроники с запущенной сердечной недостаточностью. Вылечить такого больного мы не можем. Помочь - да. И помогаем. Иногда привозят потенциального покойника. Пульс не прощупывается. Кардиограмма - ниточка с редкими всплесками. Через какое-то время человек поднимается. Ходит. Улыбается. Подключается к разговору. И даже принимает участи