Скопировать ссылкуСсылка скопирована
Михаил Мунтян: «Физически мне скоро будет 70 лет, а душевно – 20»
Нынешний год для народного артиста СССР Михаила Мунтяна является юбилейным (он отметил 40-летие творческой деятельности). Не за горами 70-летие оперного светила. Мы решили задать выдающемуся тенору Молдовы несколько «итоговых» вопросов.
– Михаил Иванович, вам не обидно, что о столпах культуры вспоминают лишь на юбилеи, тогда как даже самые мелкие политики не сходят с телеэкранов?
– На День театра мне вручили премию от примэрии. И я сказал со сцены фразу, повторив Николая Сулака: «В этой стране, чтобы тебя заметили, нужно умереть». Я никогда себя не выпячивал. Меня не интересовали премии, награды. Просто делал свое дело. Когда-то я сказал первому президенту Снегуру: «Готов отдать вам все медали, ордена и звания, только дайте хорошую зарплату». Он, конечно, посмеялся. Какое-то странное отношение у нас в республике к искусству, к культуре и творческим людям. У нас о них забыли. Живем в политическом кавардаке, от выборов к выборам. Нас замечают только в предвыборную кампанию. Вы слышали когда-нибудь из уст представителя какой-то партии слова «театр», «искусство», «культура»? Им не понять, что без культуры толкового ничего не сделать. Без культуры нет нормального бизнеса, нет благосостояния – отсюда надо начинать.
Я живу на улице имени Николая Йорга. Так вот, на бюсте этого знаменитого историка написана фраза: «Народ без знамени культуры становится быдлом». Именно это сегодня ощущается в нашей жизни. Люди стали злыми, эгоистичными. И это идет сверху донизу. Даже на юбилеи внимания не дождешься.
Посмотрите, в Москве устраивают творческие вечера, бенефисы, собирается весь бомонд с участием президента и премьер-министра, с трансляцией по ТВ. Это говорит об уровне культуры нации и страны. А у нас – устраивай и оплачивай все сам. Это уже просто неинтересно. И в прессе без денег вас мало кто замечает.
Я впервые вышел в крупной роли 40 лет назад – в «Тоске», в 1972 году. С тех пор пропел все, что можно – более 30 оперных партий. Приходит смена, молодежь, которой нужны образцы, эстафета. Есть же какие-то пункты взвешивания: что делали мои предшественники? Кто сегодня помнит блистательных, настоящих звезд? Сейчас «Фабрика звезд» клепает их за месяц. А мы забыли о Тамаре Алешиной, Людмиле Ерофеевой, Николае Башкатове, Борисе Раисове, Полине Ботезат, которые столько сделали для нашей культуры! Но они ушли – и всё. У нас так – если уходят, то как будто их и не было. Вот это самое страшное. Нация остается без корней, без истоков.
Личной моей обиды нет ни на кого. Продолжаю работать. Участвую в концертах. В мае спою в «Бал-маскараде», в сентябре на фестивале «Приглашает Мария Биешу» буду петь Каварадосси в «Тоске».
– Какие у вас отношения с вашим возрастом?
– Я много раз думал, что пора закругляться. Но голос пока не подводит. В театре даже пустили слух, будто я делаю специальные уколы... Потому что невозможно стареть, когда занимаешься музыкой.
Несколько лет назад я пел «Трубадура» в японском городе Нагоя. Там нет оперного театра. Друзья-японцы попросили, чтобы я и режиссером был. И мы поставили эту оперу. Спектакль прошел очень здорово. Все партии пели японцы, я один был европеец. И потом мой друг говорит: «Давай поставим ''Манон Леско'' Пуччини». А там главному герою 17 лет. И его партию должен спеть я. Тогда я напомнил ему о своем возрасте. Он ответил: «Ну и что? Голос-то звучит молодо».
– Профессия ваша – случайность или следствие реализованной мечты?
– Думаю, она была заложена во мне. Очень хорошо пела мама. Правда, она рано умерла, когда мне было всего 9. И отец великолепно пел. Если бы у меня был такой голос, как у него, это было бы что-то с чем-то. Я пел в школьной самодеятельности, но приехал в столицу учиться «серьезной профессии» – на химфак университета, как мне велела мачеха. Но случайно зашел в консерваторию. Мне просто подсказали: а ты попробуй. Я попробовал, и вот уже много лет не жалею об этом. Это судьба, и от нее никуда не деться.
– Случались ли кошмары на сцене?
– Сейчас держусь уверенно, а в молодости еще как волновался! Текст забывал. Вот поет партнерша: а я с ужасом замечаю, что не помню слова. Но когда подходило мое вступление, сразу вспоминал. Самый интересный случай был, когда однажды я пел Ленского. Перед дуэлью меняются сцена, декорации – без антракта. Это называется «чистая перемена». Я за кулисами в шубе Ленского. И захотелось съесть яблоко. Когда заиграла музыка, я подавился – в дыхательное горло попал кусочек яблока. Подхожу к помощнику режиссера и шепотом говорю: «Дядя Вася, я петь не могу». Он так испугался: «А я что могу сделать?». Ну, думаю, теперь выгонят из театра. Пока последние такты шли, яблоко у меня, по счастью, откашлялось. И я очень нежно так запел. Правда, дядя Вася потом со мной долго не разговаривал, думая, что я над ним подшутил. В нашей профессии – как на передовой: все время должен быть в боевой готовности, в форме, то есть здоровым.
Как петь, когда петь не хочется? Скажем, если кто-то дома заболел. Но приходишь в театр, а там музыка, вдохновение, и забываешь обо всем. Более того, если сам не вполне здоров, то на сцене выздоравливаешь. Болит иногда спина. Пока поешь – ничего не болит. Стоит спектаклю закончиться – боль возобновляется.
– Вы совмещаете несколько мест работы от избытка сил или из необходимости?
– Основное место работы для меня – театр. В Академии музыки, театра и изобразительных искусств преподаю и заведую кафедрой. У меня есть студенты. Уже лет 30 занимаюсь педагогической деятельностью. Мне это очень помогает, потому что, обучая студентов, учусь сам. Многие говорят, что голос у меня сейчас звучит лучше, чем в молодости. Моя ученица Инна Лось поет в Метрополитен-опера. Мой ученик Мефодий Бужор очень популярен в России. Недавно я был на его сольном концерте в Питере – здорово поет. В театре трудятся мои студенты: Юрий Гыскэ, Игорь Макаренко, Родика Пичиряну, Роберт Хвалов. Я как-то с ними всеми пел в «Паяцах». В конце оперы, по сюжету, я их всех убиваю. И по театру понеслась хохма: Мунтян собрал всех своих учеников, чтобы убить.
Кроме того, уже лет 20 я сотрудничаю с Академией полиции им. Штефана чел Маре, где организован университет культуры, и я его ректор. Там есть факультет музыки, театра и живописи. Ребята получают хорошую школу культуры, бывают на концертах. Они внимательно слушают лекции про оркестр, музыкальные инструменты. Для того чтобы искать скрипку Страдивари, надо знать, что это такое. Георгий Мустя привозит свой оркестр и показывает: это фагот, это флейта.
– Кого из оперных солистов разных эпох вы позвали бы к себе на застолье?
– Я знал лично и Паваротти, и Доминго, и Каррераса. Потрясающие певцы. Я бы их позвал. Когда я стажировался в «Ла Скала», то запросто сиживал в
гримуборной Доминго, когда он готовился в спектаклю, и все увиденное мотал на ус. Он был простой человек, без всякого налета звездности. Пригласил бы еще очень многих. Боюсь, они не поместятся в моей квартире. Люблю и Елену Образцову (пел с ней), и Евгения Нестеренко (он бывал у меня дома). Очень любил Борю Раисова. Мне все время не хватает его отношения к коллегам, музыке. Лучшего «Фигаро» я не слышал никогда.
– Кто соучастники вашего счастья?
– Марк Захаров на своем 70-летии сказал: «Счастье – это все, что было». Мне понравилось также, как сказал академик Зельдович, конструктор ракет: «Счастье – когда утром хочется идти на работу, а вечером – домой». Моя семья всегда была рядом. Она была даже главнее карьеры. Скажу субъективные вещи: человек вообще всегда одинок, он рождается, живет и умирает в одиночку. Поэтому нам необходимо семейное тепло. У меня двое прекрасных детей. Дочь Лиза давно живет в США. Редко, но встречаемся. Сын работает в системе ОБСЕ, сейчас находится в Ашгабаде. Я недавно ездил к нему. Трое внуков растут, из них два – Миши. У Лизы 10-летний сын Миша. А когда Андрей назвал так сынишку, то убедил меня: «Это ведь Михаил Мутнян!». У дочки-то другая фамилия.
Жена Галина Адриановна... Меня очень нервировало, когда говорили, что я женился на ней, потому что она – пианистка, аккомпаниатор. Меня со 2-го курса консерватории забрали на флот, 4 года я был моряком. Потом вернулся на учебу, а она после Московской консерватории приехала к нам работать. Была очень строгой со мной. Браки совершаются на небесах. Мы вместе 43 года. И сейчас она в концертах мне аккомпанирует. Мы выступали с ней во многих странах мира. Это было очень удобно. Я беру с собой сумку нот и смотрю по публике – кому что надо петь. Галя всегда была очень заботливой, беспокоилась о моем здоровье. Словом, тыл у меня был надежный.
– Вы всегда излучаете жизнелюбие. Признайтесь, кто или что подпитывает вас оптимизмом?
– Сказать, что я набожный, часто хожу в церковь, – не могу. Но радуюсь каждому дню при любой погоде. Мне, например, нравятся осенние дожди. Уверен: мы заболеваем от собственного плохого настроения. Представьте себе, еду в Англию, где у меня 30 спектаклей. Прибыл, разложил чемодан. Вечером спектакль. Утром – автобус, снова в путь. Сквозняки, погода не балует. Но я стараюсь быть в тонусе, иначе – прощай, здоровье. Но ведь какая-то ответственность. За 40 лет ни один спектакль по моей вине не отменялся, ни одной замены меня другим не было. Однажды в статусе народного депутата СССР я прилетел из Кемерово.
Мне говорят: вечером спектакль, что делать? Я ответил: сыграю. Так чуть ли не из аэропорта вышел на сцену. Еще за 40 лет никто не сказал, что я кому-то помешал, подсидел. Наоборот, всем помогал, сорадовался чужому успеху. В театре чаще завидуют. Раскрою один секрет. В последние годы пою в спектаклях, соответствующих моему возрасту. Я нормально себя чувствую в партии Канио в «Паяцах», в партии Короля в «Бал-маскараде».
– В каком возрасте артист перестает расти, становится довольным собой?
– Знаменитый бас Паторжинский сказал: «Когда поймете, что научились петь – должны уйти на пенсию». Я бы сравнил творчество с карабканьем на стену, при том что заведомо знаешь: конца нет. Но лезть нужно, иначе упадешь. Зубами, ногтями цепляться и двигаться вверх, вперед...
Вениамин Дашевский
Источник
Поделиться новостью
Скопировать ссылкуСсылка скопирована